Критика права
 Наука о праве начинается там, где кончается юриспруденция 

Как поп работницу нанимал, или О свободе трудового договора в начале XX века

Полагаем, этот текст Марии Беловой, недавно опубликованный в блоге автора на сайте zakon.ru, может несколько скорректировать в глазах неискушенного, но непредвзятого читателя ту благостную картину дореволюционного российского правопорядка и его трагической гибели, которая получила широкое распространение в современной российской академической юриспруденции, а также правой и праволиберальной публицистике.

«... заслуживают внимания рассуждения Каминки о причинах, которые побуждают законодателя столь нерешительно и неохотно вмешиваться в сферу отношений между наймодателем и наемным работником: “Быть может, порой законодатель обнаруживает излишнюю осторожность и излишнее стремление сохранить принцип договорной свободы сторон там, где он и сам сознает необходимость вмешательства”. (...)

И сам профессор, и все его коллеги, и тот самый нерешительный законодатель уже сидят на тикающей бомбе. Низы уже не могли. Верхи не хотели.

С высоты наших знаний о том, что произойдет дальше, мы ответим в тон профессору — быть может. Только, если стоять на позициях, что нормальный отдых, отпуск, больничные, право на выходное пособие, специальные правила охраны труда женщин и детей служащим ни к чему, а 14-часовой рабочий день — в самый раз, и надеяться на то, что мудрые законы рынка сами все расставят по местам, оно ведь и рвануть может. И таки рванет».

К вопросу о сути марксистского правопонимания

Публикуя в порядке полемики вторую статью доктора юридических наук Алексея Ющика, в которой автор развивает свое понимание диалектики права, основанной на марксистском методе, мы считаем необходимым вкратце сказать о том, что в этом тексте вызывает у нас принципиальное несогласие.

Верно указывая, что правовые отношения суть отношения волевые, идеологические и их необходимо в этом смысле отличать от материальных экономических отношений, автор тем не менее в одном из своих ключевых тезисов ограничивается достаточно абстрактным заключением о том, что «право выступает изначально как прочно установившиеся правила, урегулированный естественным образом, унормированный порядок отношений общения, как нормативные правила, получающие в итоге публично-властное признание путем санкционирования их как системы положительных законов». На наш взгляд, это шаг вперед по отношению к формально-догматической юриспруденции, широко распространенной в постсоветской теории права, но шаг назад по сравнению с более конкретными и точными подходами к пониманию права, генезиса правовой формы в его обусловленности развитием материальных экономических отношений, которые дал и аутентичный марксизм, и раннесоветская теория права, в частности в лице И. Разумовского, Е. Пашуканиса и П. Стучки.

Кроме того, по нашему убеждению, идея о том, что право будет существовать и в бесклассовом обществе (не в виде рудиментов классового права в переходный период, а именно в виде феномена, с необходимостью вызываемого к жизни новым, неантагонистическим строем общественных отношений), прямо противоречит аутентичному марксизму. Ранние взгляды Маркса, как хорошо это понимали выдающиеся раннесоветские теоретики права, не могут служить здесь аргументом, поскольку принадлежат тому периоду научной биографии Маркса, когда он стоял на позициях хотя и прогрессивной для своего времени, но не историко-материалистической, а буржуазно-идеалистической теории права.

«Постигая диалектику права, определяя его содержание и форму, необходимо иметь дело с правом как единым целым, то есть с действительным правом, а не варварски разрывать его на “правотворчество” и “правореализацию”, “объективное” и “субъективное” право. Как феномен культуры, право объективно во всей его целостности, а не только в части правовых отношений или их законодательного выражения».

А судьи кто и как они обрабатывают В.И. Ленина под конъюнктуру сегодняшнего дня?

В публикуемой статье доктор юридических наук Владимир Сырых в связи с исследованием ленинского наследия обращается к широко известному «казусу Волкогонова» и менее известному «казусу Розина» — одного из тех правоведов, что в советские времена успешно делали себе карьеру на марксизме (в 1972 г. Э. Л. Розин защитил докторскую диссертацию на тему «Формирование марксистского учения о государстве и праве», в течение многих лет возглавлял кафедру теории государства и права одного из самых престижных гуманитарных вузов страны — ВЮЗИ), а после распада СССР обратились «из Савлов в Павлы» и стали пинать ногами Ленина и Октябрьскую революцию. Надеемся, в будущем появится работа, в которой автор представит свое развернутое понимание исторической роли В. И. Ленина и его политико-правовых взглядов.

«... историческая и теоретическая оценка свидетельств насилия российского пролетариата в период становления советского государства не может оцениваться только в категориях добра и зла, имеющих относительный характер и способных при определенных исторических условиях меняться местами, переходить друг в друга. Для этого необходимо:

во-первых, определить публичный интерес России в начале ХХ в., т. е. интересы общества в целом в его прогрессивном развитии, переводе отсталой аграрной страны на рельсы промышленно развитых стран Западной Европы, и обосновать оптимальный путь его реализации в конкретных отношениях. Сравнить, сопоставить, что конкретно приобрела Россия, встав на социалистический путь развития, и какой она могла быть, развиваясь прежним, традиционным путем в форме буржуазной республики, чтобы подтвердить или опровергнуть бездоказательные утверждения Д. А. Волкогонова о пролетарской революции как опасном социальном эксперименте, как безумии;

во-вторых, исследовать конкретно-исторические условия применения насилия российским пролетариатом, в том числе установить, ответом на какие конкретно действия и события был красный террор, насколько он был оправдан, можно ли было в условиях гражданской войны обойтись без него, в каких формах проводился и какие имел последствия.

(...) Оценки, основанные на таких абстрактных ценностях, как свобода личности, неприкосновенность ее прав, ничего кроме субъективных высказываний на уровне обыденного сознания дать не могут».

К критике гегелевской философии права. Введение

Библиотека «Критики права» пополнилась текстом Карла Маркса «К критике гегелевской философии права. Введение». Задуманный Марксом труд, который он хотел посвятить критике философии государства и права, остался неоконченным. Опубликованное во «Французско-немецком ежегоднике» в 1844 г. «Введение» представляет собой единственную завершенную часть этой работы. В центре внимания автора находится проблема практического снятия социальных противоречий в той ситуации, когда критика религии окончена и необходимо приступать к «разоблачению самоотчуждения в его несвященных образах». Говоря о духовной и материальной основе обновления общества и перспективах революционного преобразования Германии, Маркс дает ответ на вопрос о том, как определенный социальный класс в конкретный период времени становится выразителем необходимого и всеобщего содержания всемирно-исторического процесса.

«Немецкая философия права и государства — единственная немецкая история, стоящая al pari официальной современной действительности. Немецкий народ должен поэтому присоединить эту свою воображаемую историю к существующим у него порядкам и подвергнуть критике не только эти существующие порядки, но вместе с тем и их абстрактное продолжение. Его будущее не может ограничиться ни непосредственным отрицанием его реальных государственно-правовых порядков, ни непосредственным осуществлением тех его государственно-правовых порядков, которые существуют в идее, ибо в этих своих идеальных порядках немецкий народ имеет непосредственное отрицание своих реальных порядков, а непосредственное осуществление своих идеальных порядков он почти уже пережил, наблюдая жизнь соседних народов. Поэтому практическая политическая партия в Германии справедливо требует отрицания философии. Ошибка её заключается не в этом требовании, а в том, что она не идет дальше этого требования, которого она серьёзно не выполняет, да и выполнить не может. Она думает, будто осуществляет это отрицание философии тем, что поворачивается к ней спиной и, отвернувши голову, бормочет по её адресу несколько сердитых и банальных фраз. Ограниченность её кругозора проявляется в том, что она не причисляет философию к кругу немецкой действительности или воображает, что философия стоит даже ниже немецкой практики и обслуживающих её теорий. Вы выдвигаете требование исходить из действительных зародышей жизни, но вы забываете, что действительный зародыш жизни немецкого народа до сих пор произрастал только под его черепом. Одним словом: вы не можете упразднить философию, не осуществив её в действительности».

Кризис правопонимания и диалектическая теория права

Мнения относительно необходимости публикации текста Алексея Ющика в редакции разделились, в том числе по такой причине: одна из центральных идей автора — о том, что диалектико-материалистическая теория права не была создана ни классиками марксизма, ни их последователями, — является, на наш взгляд, крайне спорной и автор не представил убедительных аргументов в ее защиту. Тем не менее мы приняли решение в порядке полемики дать слово автору двухтомной монографии «Диалектика права», выпущенной в 2013 году Институтом государства и права НАН Украины, чтобы Алексей Ющик получил возможность в нескольких статьях представить свое понимание сути диалектико-материалистической трактовки права, а читатели — возможность познакомиться с его концепцией.

«В свое время Ф. Энгельс заметил, что объявить данную философию ошибочной еще не значит покончить с ней. Иное дело, что “синтезировать” марксистские правовые идеи с буржуазным юридическим мировоззрением можно не иначе как эклектически, то есть чисто внешним и произвольным образом, “скрещивая” индивидуалистическую и социальную точки зрения на предмет. Но эклектических теорий в истории правовой мысли было предостаточно, и множить их нет необходимости».

Михаил Львович Мандельштам

Ко дню памяти Михаила Львовича Мандельштама (5 февраля) раздел «История права и государства» пополнился очерком Николая Троицкого из его книги «Корифеи российской адвокатуры».

Михаил Мандельштам принадлежал к плеяде выдающихся российских политических защитников, превративших дореволюционный суд в общественную трибуну, с которой они блестяще изобличали моральную и юридическую несостоятельность российского самодержавия и показывали нравственную, историческую, а зачастую и юридическую правоту его противников и жертв.


Несколько штрихов к портрету Михаила Мандельштама (по материалам Н. А. Троицкого):


— в студенческие годы был близок к народовольцам, познакомился с Александром Ульяновым; вместе с А. Ульяновым входил в депутацию от петербургского студенчества, которая чествовала М. Е. Салтыкова-Щедрина в день его рождения (речь произносил именно Мандельштам); 17 ноября 1886 г. принял участие в антиправительственной демонстрации у могилы Н. А. Добролюбова; несколько лет провел в ссылке;

— находясь в ссылке в Казани, читал нелегальные лекции по марксизму, на одной из которых оказался 17-летний Владимир Ульянов;

— участвовал в процессах по делам о первомайской демонстрации 1902 г. в Саратове, ростовской демонстрации 2 марта 1903 г., Боевой организации социалистов-революционеров (1904 г.), процессе И. П. Каляева (1905 г.) и многих других;

— после Октябрьской революции эмигрировал, но затем вернулся в СССР (В. А. Маклаков писал о нем: «очень левый Мандельштам, который потом добровольно ушел к советской власти»); служил юрисконсультом, был членом Коллегии защитников, принимал участие в деятельности Общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев;

— в 1938 году арестован как «враг народа», и, по данным КГБ СССР, 5 февраля 1939 г. умер в тюрьме «от упадка сердечной деятельности»; в 1990 г. реабилитирован;

— оставил интереснейшие воспоминания «1905 г. в политических процессах. Записки защитника» (1931).


Цитата из адреса, который осужденные по делу о ростовской демонстрации 1903 г. прислали своим защитникам (Мандельштам был одним из них и сыграл важную роль в процессе):


«Вы дороги нам, пережившие вместе с нами одни и те же чувства, те же волнения. Вы сделали все, что могли. <...> Дайте пожать вам руки, славные рыцари права, бескорыстные и отважные участники великого формирования лучшего будущего для многомиллионной рабочей массы России».


Я обвиняю. Письмо господину Феликсу Фору, Президенту Республики

13 января 1898 года во французской газете «Орор» была опубликована знаменитая статья Эмиля Золя «Я обвиняю» — его горячий отклик на дело Дрейфуса, один из самых громких политических процессов в Европе конца XIX — начала XX века.

Альфред Дрейфус, офицер французского Генерального штаба, еврей по происхождению, был обвинен в шпионаже в пользу Германии и приговорен военным судом к пожизненному заключению на основе сомнительных улик и документов, в том числе сфабрикованных самими обвинителями. Этот судебный процесс вошел в историю как образец келейного сословно-классового правосудия, замешанного на антисемитизме и прикрытого лжепатриотической риторикой.

Открытое письмо Золя в защиту Дрейфуса, получившее большой резонанс, обернулось для писателя судебным процессом и обвинительным приговором, который не был исполнен лишь потому, что Золя вовремя покинул Францию. Только в 1906 году Дрейфус был полностью оправдан.


«Какая бездна полоумных затей, глупости и бредовых выдумок! Низкопробные полицейские приемы, ухватки инквизиторов и притеснителей, самоуправство горстки чинов, нагло попирающих сапожищами волю народа, кощунственно и лживо ссылающихся на высшие интересы государства, дабы заставить умолкнуть голоса, требующие истины и правосудия!

Они совершили злодеяние и тогда, когда прибегли к услугам продажных газет, когда позволили защищать себя всякому парижскому отребью. И вот ныне отребье нагло торжествует, а правосудие бездействует и безмолвствует самая обыкновенная порядочность. Они совершили злодеяние, когда обвинили в намерении смутить совесть народа тех, кто жаждет возрождения Франции благородной, шествующей во главе свободных и справедливых народов, а сами тем временем вступили в гнусный сговор, дабы упорствовать в пагубной ошибке на глазах всего человечества. Они совершают злодеяние, отравляя общественное мнение, толкая на черное дело народ, который довели ложью до исступления. Они совершают злодеяние, когда одурманивают сознание простого люда и бедноты, потворствуют мракобесию и нетерпимости, пользуясь разгулом отвратительного антисемитизма, который погубит великую просвещенную Францию — родину «Прав человека», если она не положит ему конец. Они совершают злодеяние, играя на патриотических чувствах ради разжигания ненависти, они совершают, наконец, злодеяние, превращая военщину в современного идола, в то время как все лучшие умы трудятся ради скорейшего торжества истины и правосудия».

Эпоха увольнения от войн

Новогоднее обновление «Литклассики»  — одна из глав «Истории одного города» М. Е. Салтыкова-Щедрина, повествующая о появлении в Глупове законодательства. Рисуя портреты градоначальников Глупова, Щедрин обращается к теме законотворчества и наилучших, с точки зрения самих градоначальников, законов. Чьи интересы учитываются при издании законов? Как законы влияют на жизнь глуповцев? Что такое право и обязанность, и в чем состоят трудности и идеалы бюрократического правопонимания? Все это становится предметом сатирического изображения.

«И поверишь ли, друг? чем больше я размышляю, тем больше склоняюсь в пользу законов средних. Они очаровывают мою душу, потому что это собственно даже не законы, а скорее, так сказать, сумрак законов. Вступая в их область, чувствуешь, что находишься в общении с легальностью, но в чем состоит это общение — не понимаешь. И все сие совершается помимо всякого размышления; ни о чем не думаешь, ничего определенного не видишь, но в то же время чувствуешь какое-то беспокойство, которое кажется неопределенным, потому что ни на что в особенности не опирается. Это, так сказать, апокалипсическое письмо, которое может понять только тот, кто его получает. Средние законы имеют в себе то удобство, что всякий, читая их, говорит: какая глупость! а между тем всякий же неудержимо стремится исполнять их. Ежели бы, например, издать такой закон: «всякий да яст», то это будет именно образец тех средних законов, к выполнению которых каждый устремляется без малейших мер понуждения. Ты спросишь меня, друг: зачем же издавать такие законы, которые и без того всеми исполняются? На это отвечу: цель издания законов двоякая: одни издаются для вящего народов и стран устроения, другие — для того, чтобы законодатели не коснели в праздности»...

О марксистской критике права

В постсоветской общей теории права, многие авторитетные представители которой некоторое время назад осуществили скачок из «марксоидной» юриспруденции в разного рода «постклассические» и «постнеклассические» «парадигмы», дающие право по своему вкусу готовить из любого подручного материала эклектическую кашу и подменять научное исследование существующей политико-правовой реальности поисками априорных начал, универсальных принципов и духовных скреп правопорядка, широко бытует представление о том, что марксистское правопонимание в западной науке второй половины XX — начала XXI века не только не котируется, но вообще отсутствует как актуальное направление.

Публикуемая статья Роберта Файна и Сола Пиччиотто из знаменитого «Руководства для критических юристов» («The Critical Lawyers' Handbook», 1992 г.) — одно из доказательств того, насколько далеко это представление от реальности.

Редакция «Критики права» благодарит авторов за согласие на републикацию текста.

«Либеральные правовые формы имеют своим основанием по видимости свободных и равных юридических субъектов, единообразно применяемые нормы, беспристрастное судопроизводство, разделение прескриптивной и правоприменительной деятельности, функционирующих на представительной основе законодательных учреждений и профессиональной государственной службы. За этими беспристрастными на вид правовыми формами скрываются, однако, крайне авторитарные и техницистские формы судопроизводства, правоприменения и законодательной деятельности. (…)

Критический марксизм в равной мере обращается и к содержанию объективного права, поскольку структурно оно ориентировано на защиту прав собственности владельцев капитала, будь то частного или государственного, и против субъективных прав рабочих. Проблема правовых форм регулирования общественных отношений как таковая состоит в том, что они отсылают только к правам, а не к потребностям людей. Общество, имеющее своим фундаментом реализацию индивидуальных и социальных потребностей, не будет регулироваться способами, распознаваемыми с точки зрения буржуазных правовых форм. (…)

Правовую ангажированность следует рассматривать как существенный аспект более широкой социальной борьбы, и правовые тактики и стратегии должны быть соотнесены с другими формами организации и действия. Взятые сами по себе, юридические процессы могут вызывать рознь и ослаблять социальную солидарность. Однако нельзя избегать правовых форм, поскольку право служит и средством защиты, и способом обобщения достижений той или иной частной борьбы. Зачастую не существует иного пути для преодоления сектантства, чем через легализацию прав, которые завоевываются определенными социальными группами в специфических обстоятельствах».

Государство

На сайте размещен один из текстов А. Грамши, вошедших в «Тюремные тетради» (был опубликован в разделе, который посвящен проблемам революции). За некоторой фрагментарностью этих заметок стоит глубокое понимание важных политических и правовых проблем современного классового общества: парламентаризма и политического представительства, возможности правовой «связанности» государства, идеологического смешения государства и упорядоченного общества, политической и культурной гегемонии господствующих классов, так называемого «этического государства» и других.

«И каково основание тех обвинений, которые выдвигают по адресу парламентаризма и неразрывно связанного с ним многопартийного режима (основание, естественно, объективное, то есть связанное с тем фактом, что само существование парламентов препятствует и замедляет техническую деятельность правительства).

Вполне понятно, что представительный режим в политическом отношении может “причинить беспокойство” кадровой бюрократии, но вопрос состоит не в этом. Суть его сводится к следующему: не превратился ли представительный и многопартийный режим, предназначенный служить механизмом для отбора лучших функционеров, которые дополняли бы и уравновешивали кадровую бюрократию с тем, чтобы предотвратить окаменение, — не превратился ли этот представительный режим в препятствие, в механизм совершенно противоположного характера, и если да — то по каким причинам?

Впрочем, даже утвердительный ответ на этот вопрос не исчерпывает проблемы, ибо если даже допустить (а это как раз нужно допустить), что парламентаризм утратил свою действенность и, больше того, стал приносить вред, то отсюда вовсе не следует, что нужно реабилитировать и превозносить бюрократический режим. Нужно подумать над тем, не отождествляются ли парламентаризм и представительный режим вообще и нет ли возможности по-иному разрешить как проблему парламентаризма, так и проблему бюрократического режима».